Мона Лиза: шедевр или результат стихийной PR-кампании?

Когда стоишь в зале Лувра перед Моной Лизой — за спиной толпа, вытянутые руки с телефонами, какой-то ажиотаж, который больше напоминает концерт, чем музей — невольно возникает вопрос. А почему, собственно, именно она? В этом же зале висит около пятнадцати работ Тициана. В соседних залах — Рафаэль, Боттичелли, Вермеер. Почему все они остаются почти в одиночестве, пока одна небольшая картина на дубовой доске собирает тысячи людей в день?

Это не риторический вопрос. У него есть конкретный ответ — и он гораздо интереснее, чем «потому что она самая красивая». Мона Лиза стала самой известной картиной в мире не только благодаря своим художественным качествам. Её сделала знаменитой история — конкретная, детективная, с преступником, с газетами и с художниками, которые не смогли пройти мимо.

Мона Лиза до кражи: великая, но не самая известная

Начнём с того, что Мона Лиза всегда была признана шедевром. Это важно. Её не «раскрутили» из ничего. Уже современники Леонардо понимали, что это нечто особенное. Вазари, первый историк искусства, писал о ней с восхищением. Французские короли держали её в своих коллекциях и ценили очень высоко. Это была дорогая, уважаемая, признанная картина.

В искусствоведении есть понятие «бытование произведения» — то, как складывается его история после создания: кто владел, где хранилось, как воспринималось в разные эпохи. У Моны Лизы бытование сложилось очень интересно. После смерти Леонардо картина осталась у его ученика и перешла к французской короне. В Лувр она попала после революции и стала доступна широкой публике — но до 1911 года не была «самой знаменитой».

В XIX веке искусствоведы обращали на неё особое внимание, подтверждали: да, это гениально. Критик Уолтер Патер написал о ней знаменитый поэтический отрывок, который запомнился. Но при этом в залах перед картиной не было очередей, музей не выстраивал вокруг неё систему указателей. Она была одной из великих работ в великом музее.

Кража 1911 года: как газеты сделали картину знаменитой

21 августа 1911 года Мону Лизу украли. Сделал это сотрудник Лувра по имени Винченцо Перуджа — итальянец по происхождению (это важно для дальнейшего). Ночью он спрятался в музее, дождался закрытия, снял картину со стены, убрал её под пальто и утром спокойно вышел мимо охранника. Охранник знал Перуджу как коллегу — кто заподозрит?

Картины не было двадцать восемь часов, прежде чем её отсутствие заметили. Когда заметили — началось. Скандалы, интриги, расследования. Газеты публиковали материалы о краже практически каждый день. Полиция арестовывала и отпускала подозреваемых — среди них, между прочим, оказался молодой Пикассо (с него сняли подозрения). Лувр был закрыт на неделю для обыска.

Когда музей открылся снова, произошло нечто неожиданное: люди приходили, чтобы посмотреть на пустое место, где висела картина. Очереди стояли к голой стене. Это говорит о том, что именно делает с человеческим восприятием загадка утраты: то, что было привычным и доступным, вдруг становится желанным.

Картина отсутствовала два года. Всё это время газеты не давали историю угаснуть. Версии, подозреваемые, предположения — каждый месяц что-то новое. Когда в декабре 1913 года Перуджа наконец предложил Мону Лизу флорентийской галерее Уффици, его немедленно арестовали. Выяснилось, что у него были, по его словам, благородные намерения: он хотел вернуть картину кисти итальянского художника на родину. Его намерение Италия оценила — даже в камере он получал благодарственные письма от соотечественников.

В 1914 году картина вернулась в Лувр. Вновь — волна публикаций. Вновь — очереди. Только теперь очереди были настоящими, и стояли в них не из любопытства к пустому месту, а за самой знаменитой картиной мира. Потому что за два года газетной шумихи она стала именно этим.

Художники XX века: виральный маркетинг до эпохи интернета

После возвращения история Моны Лизы сделала ещё один поворот. Художники XX века обнаружили в ней идеальный объект для работы с понятиями «шедевр», «канон», «известность». Если что-то известно всем — это готовый материал для разговора об искусстве, о восприятии, о самой природе прекрасного.

В 1919 году Марсель Дюшан нарисовал Моне Лизе усы и козлиную бородку. Написал под ней буквы L.H.O.O.Q. — которые по-французски читаются как фривольная фраза. Это было хулиганство, провокация и одновременно — серьёзный жест. Дюшан спрашивал: что такое шедевр? Почему эта конкретная картина стала иконой? Что происходит, когда к священному добавляют усы?

За Дюшаном последовали другие. Сальвадор Дали сделал свою версию с собственным портретом вместо Моны Лизы. Энди Уорхол воспроизвёл её тридцать раз на одном полотне — тем самым говоря то же, что говорил со своими банками супа «Кэмпбелл»: когда что-то тиражируется бесконечно, оно теряет сакральность и становится товаром. Фернандо Ботеро написал её грузной, в своей характерной манере. Художники не могли пройти мимо — слишком известна, слишком очевидна как мишень и как отправная точка.

Параллельно шло тиражирование на носителях: открытки, постеры, кружки, майки, магниты. Мона Лиза появилась буквально везде — и каждое новое появление делало её ещё более известной. Это и есть виральный маркетинг до эпохи интернета: образ, который невозможно игнорировать, потому что он везде.

Так что же делает её шедевром?

После всего этого возникает честный вопрос: а есть ли в самой картине что-то, оправдывающее её статус? Или это чистый продукт истории и маркетинга?

Ответ: и то, и другое. Мона Лиза действительно является исключительным произведением живописи. Леонардо написал её около 1503–1519 года, работая над ней необычно долго по меркам эпохи. Техника сфумато — растворение контуров в лёгкой дымке — применена здесь с такой точностью, что края лица буквально перетекают в фон. Этот эффект создаёт иллюзию живого дыхания: улыбка кажется меняющейся в зависимости от угла зрения.

Фон — один из первых в итальянской живописи примеров воздушной перспективы: дальние горы написаны голубоватыми, чуть расплывчатыми мазками, имитирующими эффект атмосферы. Руки написаны с анатомической точностью, которая была новаторской для того времени. Психологическая неопределённость модели — она не смотрит ни прямо на зрителя, ни мимо; она смотрит куда-то между — создаёт ощущение присутствия живого человека.

Всё это — признаки настоящего мастерства. Современники Леонардо не ошибались, когда говорили «шедевр». Но шедевров в истории живописи было много. Тициан, которого вы можете увидеть в том же зале Лувра, написал не меньше. Рафаэль — тоже. Они просто не были украдены в 1911 году.

Итого: изначальный шедевр + криминал + работа СМИ + виральный маркетинг = самая известная картина в мире. Это честная формула. Она не отменяет ни качество самой картины, ни тот факт, что история иногда выбирает свои символы по причинам, далёким от художественного суждения. Думая о египетской коллекции Лувра или о залах итальянского Возрождения — понимаешь, что рядом с Моной Лизой стоит огромное количество работ, которые никогда не соберут такой толпы. Не потому что они хуже. Просто потому что им не повезло с детективной историей.

Если вам интересна эта тема — подписывайтесь на мой Telegram-канал @anastasia_about_art. Там я первой делюсь наблюдениями об искусстве, рассказываю о выставках и отвечаю на вопросы.

Тема для размышления: всё ли, что сверхпопулярно, популярно за счёт истинной ценности? Или роль пиара — и случайного, и намеренного — всегда была больше, чем нам хочется думать?